Главная » Произведения » Русская литература » Лермонтов Михаил Юрьевич
Категории
Реклама

Интересно
загрузка...

Лермонтов Михаил Юрьевич

Михаил Юрьевич ЛЕРМОНТОВ (1814-1841)

С именем Лермонтова, с его творчеством, продолжавшимся не­полных тринадцать лет (1828—1841), связано для нас понятие «три­дцатые годы». Выделение новой культурно-исторической эпохи оп­ределяется и новой (постдекабристской) общественной ситуацией — отказом от политической активности, и новым типом личности, скептической и рефлектирующей, и новыми требованиями к искус­ству — обращением к внутреннему миру человека. Это, кроме того, новая, послепушкинская, эпоха развития литературы, эпоха разви­тия прозы, эпоха, требующая новых выразительных средств для сти­ха. Лермонтов оказался в средоточии поисков и в прозе, где он явил­ся создателем первого русского психологического и философского романа, и в поэзии, в которой он нашел способы изображения слож­ного и трагического мира современного человека.

Лирика

(Парус. Смерть поэта. Бородино. «Когда волнуется желтеющая нива...». «Прощай, немытая Россия...». Дума. Поэт («Отделкой зо­лотой блистает мой кинжал...»). «Как часто пестрою толпою окру­жен...». «И скучно и грустно...». «Есть речи — значенье...». «Воздуш­ный корабль». Родина. «Нет, не тебя так пылко я люблю...». Утес. «Выхожу один я на дорогу...». Пророк).

Самая характерная черта лирики Лермонтова — обостренное и необычайно отчетливо и ярко выраженное чувство личности. Это был поэт, который уже в семнадцать лет мог сказать о себе:

Я рожден, чтоб целый мир был зритель

Торжества иль гибели моей...

Идея личности — одна из главных для романтизма, и в русской поэзии она формируется еще в творчестве декабристов (тиранобо­рец, обреченный на гибель), позже в романтических поэмах Пушки­на, прежде всего в «Кавказском пленнике» (слияние свободолюбия и элегического разочарования, «преждевременной старости души»). В лермонтовском творчестве идея личности предстает в наиболее чистом виде — личность протестует против насилия, и этот протест носит тотальный характер, это вражда с толпой и «светом», с обще­ством и государством и, наконец, с Богом, т.е. с самыми основами мироустройства. Поэзия Лермонтова — поэзия конфликта и дисгар­монии — настойчиво требует единого героя, в личности которого и может быть выражен подобный конфликт.

Этот единый образ — лирический герой — становится органи­зующим началом во всей лирике поэта, облекается устойчивыми чертами, едиными свойствами личности, психологическим единст­вом, единством жизнепонимания. Он обладает своим лицом, и, чи­тая его стихи, мы как бы представляем себе это лицо. Белинский, описывая стихотворение «1-е января», говорил, что в нем «мы опять входим в совершенно новый мир, хотя и застаем в нем все ту же думу, то же сердце, словом, ту же личность...». Лирический двой­ник автора становится его важнейшей темой. Слова Ю.Н. Тыняно­ва, сказанные о Блоке: «Блок — самая большая лирическая тема Блока» — могут быть отнесены и к Лермонтову.

Внутренний закон личности лирического героя — стихийная, не уничтожимая и не исчезающая внутренняя активность:

Мне нужно действовать, я каждый день

Бессмертным сделать бы хотел, как тень

Великого героя, и понять

Я не могу, что значит отдыхать.

(«1831-го июня 11 дня») «Боренье дум» и «пыл страстей» сменяются в лирическом герое печалью, горечью и чувством безнадежности:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,

Такая пустая и глупая шутка.

(«И скучно, и грустно...») Он наделен всей полнотой духовных сил — и невозможностью эти силы использовать («жар души, растраченный в пустыне»), жаждой свободы — и сознанием ее неосуществимости («Узник»), стремлением обрести гармонию с мирозданием — и сознанием утопичности этого стремления. Ему не дано ощущение счастья или дано на краткий миг, и только тогда, когда мир вокруг идеально гармоничен:

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе, —

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу бога...

(«Когда волнуется желтеющая нива») Лирический герой Лермонтова — герой трагический, страдаю­щий. Страдание представляется неотъемлемой частью жизни, и наделенность страданием — знак причастности к жизни. Страдать значит чувствовать. Воспоминания о любви оказываются памятью о страдании: «Люблю в тебе я прошлое страданье...» («Нет, не тебя так пылко я люблю...»). Трагизм лермонтовского лирического героя может быть выражен как в силе страданий, скорбей и бед, так и в утрате их: «И радость, и муки, и все там ничтожно» («И скучно и грустно...»). Антитеза «радости — муки» сменяется единым поня­тием ничтожности существования, и это уничтожение способно­сти чувствовать, а значит жить.

Страстность переживания лирического героя соединена с дина­микой движения мысли. Его мысль, протестующая, анализирующая, задающаяся сложнейшими вопросами, общественными, нравствен­ными, философскими, всегда окрашена чувством — иронии, гнева, скорби или нежности.

Именно лирический герой с его устойчивыми психологически­ми свойствами, с его мировоззрением и системой ценностей ока­зывается причиной того, что в поэзии Лермонтова выделяется ряд наиболее значимых и характерных для него мотивов. Мотив — сложное понятие, объединяющее в себе и устойчивые лирические темы поэта, и постоянные комплексы чувств и переживаний, и по­вторяющиеся в его стихах образы. Здесь мы выделим лишь несколь­ко наиболее важных для Лермонтова мотивов и тем.

Одиночество. Это мотив — сквозной, центральный для лермон­товской поэзии, и, пожалуй, ни у одного из русских поэтов он не занимал такого места и не вырастал в такой всеобъемлющий образ. Лермонтов делает его свойством личности, и одиночеством наде­лен не только его лирический герой, но «лермонтовский человек» вообще — Печорин, Демон, Мцыри, Арбенин из «Маскарада». Оди­ночество связано с главной чертой героя — неприятием основ ми­ропорядка, и потому оказывается всеобъемлющим и абсолютным: герой Лермонтова одинок среди людей («... некому руку подать...»), ему нет места среди «бесчувственной» толпы и «бездушного» «све­та» («Как часто, пестрою толпою окружен...»), он оказывается лиш­ним на родине, ибо она «страна рабов, страна господ», он одинок в целом мире, мир является ему «пустыней», а если он и населен («шумный град» в «Пророке»), то герой изгоняется из него («В меня все ближние мои / Бросали бешено каменья»). Мотив изгна­ния и близкий ему мотив странничества, скитаний, бесприютно­сти (в «Тучах» «вечные странники», «тучки небесные», уподобля­ются изгнаннику, лирическому герою) естественно связан с мо­тивом одиночества.

Мотив одиночества существует как бы в двух измерениях. Прежде всего он знак избранности, исключительности героя, наделенного ду­ховной самостоятельностью, свободно выбравшего свой трудный путь (противопоставление героя и толпы одно из коренных в романтизме). Но есть и другая сторона. Одиночество оказывается проклятием, обре­кающим героя на непонимание и изгнание и разрушающим его связи с другими людьми, возможности проявления в любви и дружбе. Связи между «я» и «ты» в мире Лермонтова разрушены, герой с трагической необходимостью возвращается от другого к себе:

Нет, не тебя так пылко я люблю,

Не для меня красы твоей блистанье:

Люблю в тебе я прошлое страданье

И молодость погибшую мою.

Преодоление страдания, связанного с одиночеством, возможно лишь как некая утопическая надежда слияния с миром, но для этого мир, обычно отрицаемый героем за его несовершенство, должен об­рести гармонию. В стихотворении «Выхожу один я на дорогу» оди­ночеству человеческого сознания противопоставлено прекрасное и одухотворенное единство мира, снято обычное для Лермонтова про­тивопоставление неба и земли — земная пустыня «внемлет» богу, «звезда с звездою говорит», кремнистый путь блестит от света луны, земля «спит» «в сиянье голубом». Приобщение к этому миру счастья и любви возможно для героя только при отказе от «борений», при приятии свободы как «покоя» (ср. с пушкинским образом «покоя и воли» в стихотворении «Пора, мой друг, пора»).

С выходом из ситуации одиночества связаны важные для Лер­монтова темы родины и поэта. Тема родины нашла вершинное во­площение в стихотворении 1841 г. «Родина». Здесь впервые в рус­ской поэзии любовь к родине понимается как противоположное любой теории индивидуальное чувство — любовь «странная», не­рассудочная и необъяснимая («за что, не знаю сам»), но тем более сильная. Русский пейзаж, увиденный как будто из разных точек про­странства — с высоты птичьего полета и вблизи, его предметная определенность («чета белеющих берез»), согретая чувством («дро­жащие огни печальных деревень»), приметы народной жизни — от «полного гумна» до «пляски с топотом и свистом» — создают чувст­венное ощущение родства и связи.

В теме поэта Лермонтов исследует прежде всего ситуацию отно­шений поэта и общества. Поэт и толпа — характернейшая оппози­ция романтизма, казалось бы, она должна поддерживать концепцию одиночества, но у Лермонтова дело явно усложняется.

«Но скучен нам простой и гордый твой язык, / Нас тешат блестки и обманы» («Поэт») — в этом «нам», «нас», местоимениях 1-го лица, автор со­единяет себя с толпой (ср. эту позицию с авторской позицией в «Думе», где «я» одновременно противопоставлено своему «поколе­нью» («Печально я гляжу на наше поколенье») и соединено с ним в местоимении 1-го лица («мы вянем», «жизнь уж нас томит» и пр.). В «Поэте» представлены как бы две толпы и два поэта. Поэту прошло­го, чей «стих, как божий дух, носился над толпой», соответствует вни­мающая и покорная истине толпа, понимаемая как народ, поэту ны­нешнему, утратившему свое «назначенье», придана и суетная толпа, которую «тешат блестки и обманы».

И еще один мотив, непосредственно связанный с мотивом оди­ночества. Мотив свободы и воли. Это важнейшая тема всей рус­ской литературы XIX века от декабристов и Грибоедова до Досто­евского и Толстого, и мы посмотрим лишь на некоторые аспекты этой темы у Лермонтова. Для него свобода — главный принцип бытия личности и главный критерий ценности жизни вообще. В отличие от декабристов и раннего Пушкина у Лермонтова почти нет стихов, посвященных идее политической и гражданской свободы. Его свобода тотальна и дана как постоянное и мощное требование личности, взывающее к действию, борьбе, мятежу. Характерно на­чало «Узника» — властный императив, создаваемый глаголами по­велительного наклонения:

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня...

Но предстает свобода лишь как человеческое стремление, неосу­ществимое на земле:

Но окно тюрьмы высоко,

Дверь тяжелая с замком...

Стремление к свободе рождает в особые свойства лирического героя — вечное духовное беспокойство и тревогу, вечный поиск, отвержение любой неподвижности, пусть даже это неподвижность счастья («Парус»).

Художественное своеобразие лирики Лермонтова, с ее напря­женным драматизмом и резкой конфликтностью между страстным отрицанием и столь же страстным стремлением к идеалу, огром­ной духовной активностью и сознанием практического бессилия человека, выразилось в новых художественных решениях. Создание собственного «я», единство личности лирического героя сделало не­возможным привычное жанровое деление на «гражданскую» оду и «частную» элегию (см. в «Смерти Поэта» соединение элементов по­хоронного плача, элегического воспоминания и сатирической инвек­тивы). У Лермонтова отсутствуют специфически политические темы, но это приводит не к уничтожению общественной тематики, а, на­против, к расширению сферы гражданского — гражданственной становится практически вся поэзия Лермонтова.

Огромное значение личностного начала ведет и к появлению осо­бой исповедальной интонации, которая требует от стиха Лермон­това особой эмоциональности и напряженной экспрессивности. Од­новременно для его стиха характерно богатство и разнообразие раз­говорных интонаций.

Поэмы

Поэма — один из ведущих романтических жанров, и в творчест­ве Лермонтова она занимает заметное место. За тринадцать лет сво­ей творческой жизни он написал 30 поэм. «Демон» и «Мцыри» ис­следователи считают вершинными достижениями русского роман­тизма. Поэма — лиро-эпический жанр, она вырастает из лирики, развивает лирические мотивы, но, отвечая интересу к внутренне­му миру личности, позволяет увидеть героя эпически объективно, как бы со стороны, в сюжетном действии, в столкновении с миром других людей.

«Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837)

Романтикам был свойствен интерес к народному творчеству, в котором они видели истоки национального своеобразия, они цени­ли его, изучали, собирали, вводили фольклорные мотивы и образы в свои произведения, и «Песня про... купца Калашникова» предста­ет как итог занятий Лермонтова фольклором. Она близка к народ­ной исторической песне, и близость ее удивительно органична — не подражание внешним формам, а глубокое усвоение самого народ­ного мышления. Лермонтов как будто от себя говорит на языке фольк­лора. Это сказалось в использовании народной лексики («нонече», «супротив», «бесталанная», «промеж»), уменьшительно-ласкатель­ных слов, особенно характерных для речи Алены Дмитриевны («оди­нешенька», «головушка», «соседушки», «сторонушка», «сиротинуш­ка»); народные формы окончаний («С большим топором навостренныим», «У ворот стоит у тесовыих»). Стилистические средства тоже характерны для народной поэзии: отрицательные сравнения («Не сияет на небе солнце красное, / Не любуются им тучки синие: / То за трапезой сидит во златом венце, / Сидит грозный царь Иван Васильевич»); разнообразные повторы — син­таксические и лексические: глаголы-синонимы («сходилися, собиралися», «по правде, по совести», «наточить-навострить», «гу­дит-воет»), однокоренные выражения-тавтологии («не шутку шу­тить», «прогневался гневом», «плачем плачет»); «перехваты» (повторение в начале следующей строки конец предыдущей): «По­валился он на холодный снег, / На холодный снег, будто сосенка, / Будто сосенка во сыром бору...»; анафорические зачины стиха (оди­наковые начала), выраженные вопросительными частицами и от­рицаниями («Не встречает его молодая жена, / Не накрыт дубовый стол белой скатертью», «Иль зазубрилась сабля закаленная? / Или конь захромал, худо кованный?»); постоянные эпитеты (конь — до­брый, сабля — вострая, воля — вольная, смерть — лютая).

Фольклорность выразилась и в выборе эпохи Ивана Грозного, к которой не раз обращались исторические песни, и в композиции поэмы, в которой действие обрамлено обращениями русских сред­невековых певцов-гусляров. Образы героев поэмы тоже связаны с фольклором: Калашников близок к героям разбойничьих песен с их бунтарским началом (ср. его отказ давать ответ царю со словами песни «Не шуми, мати зеленая дубравушка» в «Капитанской доч­ке»), Кирибеевич — с народно-песенной лирикой о любви, которая иссушила добра молодца. Образ царя Ивана Васильевича тоже ори­ентирован на народные представления о нем.

Обращение к далекой исторической эпохе имеет и другую при­чину — оно связано с неудовлетворенностью своим временем (ср. в «Бородино»: « — Да, были люди в наше время, / Не то что нынеш­нее племя, / Богатыри — не вы»). Как Пушкин в «Борисе Годунове» или «Арапе Петра Великого», Лермонтов проявил здесь способность проникать в чужую историческую эпоху, в характер и психологию людей другого времени. Но эта чужая эпоха рассмотрена поэтом с точки зрения современности. Проблематика поэмы — борьба за лич­ное достоинство, которую ведет Калашников с «царским слугой», наде­ленным силой и властью, оказывается вариантом одной из централь­ных тем всего творчества Лермонтова — темы свободы. Герои, сталки­вающиеся в конфликте, — антагонисты, поединок между ними — смер­тельный, объединяет их лишь равная наделенность силой страстей и чувством свободы. Но свобода эта покоится на разных основаниях. Для Кирибеевича свобода — в неограниченности личного начала, не учи­тывающего или попирающего права других людей, это свобода собст­венных страстей и желаний, свобода индивидуалиста; позже, у Досто­евского, она будет называться «вседозволенностью». Для Калашнико­ва, героя-мстителя, своей жизнью отстаивающего право на собствен­ный суд, на месть обидчику, свобода — в законе справедливости («По­стою за правду до последнева!»). И это не только его обида, не только его правила. Кирибеевич попирает общий человеческий закон, и Ка­лашников выступает от лица всего «народа христианского» «за святую правду-матушку». Поэтому противоположно они ведут себя в ритуале выхода на бой: опричник кланяется лишь царю, а Калашников совер­шает тройной поклон:

Поклонился прежде царю грозному,

После белому Кремлю да святым церквам,

А потом всему народу русскому.

В этой поэме в отличие от других поэм Лермонтова и «Героя на­шего времени» этическая оценка выражена прямо и определенно: возвышается простой человек, носитель народного сознания, свое­вольного индивидуалиста ждет возмездие.

«Мцыри» (1839) — одна из поздних поэм Лермонтова, и в ней вновь нашли выражение центральные для него проблемы и темы, а герой явился вариантом «лермонтовского человека» — героя лирики и других поэм. В героической активности Мцыри так же противосто­ит бездеятельному, «позорно-малодушному» поколению, о котором писал Лермонтов в «Думе», как герои «Песни про... купца Калашни­кова», а особенности его духовного склада и трагичность судьбы свя­зывают его с основными мотивами лирики — мотивами одиночест­ва, заточения, свободы, действия. Одиночество Мцыри всеобъемлю­ще, он живет в чуждой среде, лишенный всех близких:

Я никому не мог сказать

Священных слов «отец» и «мать».

...Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных,

А у себя не находил не только милых душ — могил!

Монастырь для него — тюрьма, и это связывает Мцыри с героем «тю­ремного» цикла в лирике, с мотивом заточения. Порыв к свободе:

Я знал одной лишь думы власть,

Одну, но пламенную страсть — властно определяет всю его жизнь и судьбу, как и лирического ге­роя Лермонтова, для которого свобода — главная ценность.

Свобода и ее цена и оказываются в центре проблематики поэмы, она, как ключ, задана уже в эпиграфе. Библейский эпиграф из 1-й книги Царств: «Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю», оказывается ме­тафорой («мед свободы») «трех блаженных дней» жизни Мцыри на воле, которые для него ценнее целой жизни, вернее, они и могут быть названы жизнью. Объективное значение этих трех дней подчеркива­ется композиционно. Поэма состоит из короткой авторской экспози­ции и большой основной части — монолога героя, состоящего из двух частей. Первая часть (гл. 3 — 8) — собственно исповедь, вторая (гл. 9 — 26) — рассказ о побеге. Вся жизненная история Мцыри от момента, когда русский генерал оставил больного мальчика в монастыре, до прихода чернеца к умирающему Мцыри вмещается в короткий экс­позиционный рассказ (гл. 2). И, таким образом, оценка трех дней, вы­раженная объективно соотношением частей, совпадает с субъектив­ной оценкой самого героя:

...Жизнь моя

Без этих трех блаженных дней

Была б печальней и мрачней

Бессильной старости твоей.

Композиционное устройство поэмы позволяет основное внима­ние сосредоточить не на внешних событиях, а на внутренней био­графии героя, причем ситуация исповеди делает слово Мцыри мак­симально искренним и достоверным.

Сюжет поэмы кажется привычным для романтизма — герой, ис­катель свободы, бежит из мира неволи. Мы встречаемся с этой си­туацией в «Кавказском пленнике» и в «Цыганах» Пушкина. Но в по­эме Лермонтова есть поворот, кардинально изменяющий традици­онную ситуацию. Пленник и Алеко рвут связи со своим привычным окружением и уходят в чужой, экзотический мир вольности (на Кав­каз, к цыганам), Мцыри же бежит из чужого, насильственно навя­занного ему мира, пытаясь вернуться в мир родной, естественный. «Свобода» и «родина» в сознании Мцыри значат одно. Его чуждость людям не абсолютна, он чужд лишь миру монастыря, противополож­ному миру его родного дома. Краткое воспоминание о доме (гл. 7) предельно выразительно и живо: отец, сестры, смуглые старики-гор­цы, табуны лошадей, сторожащие их собаки, поток в ущелье — род­ной мир, который помнится в деталях, где люди, животные, сама при­рода и даже прошлое («люди прежних дней») представляют единст­во, из которого выключен лишь он, Мцыри.

Очень важны в поэме картины пейзажа, упоминания о ветре, буре, птицах, зверях. Они родственны герою, и зов свободы оказывается непреодолим, как зов природы — песню о любви ему поет рыбка, «как брат» он готов обняться с бурей, «как зверь» он чужд людей. И напротив, природа враждебна и чужда монахам монастыря: Мцыри убегает «в час ночной, ужасный час, / Когда гроза пугала вас, / Ко­гда, столпясь при алтаре, / Вы ниц лежали на земле».

Конфликт в этой поэме лишен простоты. Монастырь, из которо­го бежит Мцыри, отнюдь не воплощение зла. Он был спасением для умирающего мальчика, и повествователь говорит о его «хранитель­ных стенах» и о «дружеском искусстве» призревшего Мцыри мо­наха. С другой стороны, природа, родная Мцыри, сулящая благо («божий сад»), оборачивается злом, готовя гибель («грозящая безд­на», терновник, преграждающий путь, страшный лес, чернота ночи). И сам Мцыри создан Лермонтовым в противоречии героической силы духа, мужественной решительности и почти детской слабо­сти. Эта слабость, отразившаяся в образе «в тюрьме воспитанный цветок», кажется объяснением трагической неудачи Мцыри. Но дело не только в этом. Порыв его к свободе настолько максимален («рай и вечность» он готов отдать за «несколько минут» жизни на родине), страсть так велика («пламень» души, прожигающий «тем­ницу» тела), что это не может воплотиться в реальности. Его пред­ставления о свободе так идеальны, что по сравнению с ними все вокруг оказывается несвободой.

Авторская экспозиция, в которой описаны развалины монасты­ря, в котором томился Мцыри и о прошлой славе которого говорят лишь могильные плиты, создает смысловую параллель истории Мцыри. Упоминание о царе, который, «удручен своим венцом», вручал России свой народ, переводит историю героя в другой план — в контекст большого исторического времени: сложные отношения России и Грузии оказываются аналогом конфликта мо­настыря и Мцыри. И еще более общий, философский конфликт гар­моничной и вечной природы и конечного человеческого существо­вания задан в образах Арагвы и Куры, которые все так же, «сливаяся, шумят, обнявшись, будто две сестры».

«Герой нашего времени» (1837-1840) — первый русский социально-психоло­гический и философский роман, и сложность его содержания потре­бовала особой композиционной формы, особого характера повество­вания, особого героя, в котором мог бы выразиться кризис общест­венного сознания, характерный для эпохи Лермонтова. Главные во­просы современной жизни спрятаны глубоко в художественную ткань. Своим романом Лермонтов создает как бы механизм для их извлече­ния, для скрупулезного исследования «души человеческой».

Три композиционные особенности заслуживают особого вни­мания. Во-первых, роман состоит из законченных повестей, каж­дая из которых имеет собственный сюжетный цикл от завязки до развязки и опирающихся притом на разные жанровые традиции — кавказская повесть, обрамленная путевым очерком, с привыч­ной для 30-х годов романтической коллизией любви русского офи­цера к горской «дикарке» («Бэла»), очерк с центральной фигурой русского «кавказца» («Максим Максимыч»), романтическая по­весть («Тамань»), светская повесть («Княжна Мери») и восходя­щая к фантастической повести 30-х годов философская новелла («Фаталист»). Все эти отдельные жанровые формы становятся еди­ным целым романа, сплавленные личностью Печорина, и сама их пестрота помогает увидеть его в максимально различных ситуа­циях и в максимально различном окружении — этническом, со­циальном, психологическом, философском.

Вторая композиционная особенность — нарушение естественной хронологической линии в истории Печорина: сначала перед читателем предстает более поздний период его жизни («Бэла», «Максим Макси- мыч»), вплоть до известия о его смерти в «Предисловии» к «Журналу Печорина», потом, в самом «Журнале Печорина» — более ранний. По­чему Лермонтов отказался от привычного построения сюжета, зачем ему понадобился этот временной сдвиг? Во-первых, для создания так называемой «кольцевой» композиции, связи начала и конца: действие начинается в крепости («Бэла») и в крепости же заканчивается («Фата­лист»), фабульно герой уезжает из крепости навсегда — сначала в Пе­тербург, потом в Персию, сюжетно он в нее возвращается. Прием «коль­цевой» композиции, создающий ощущение как бы блуждания по кру­гу, становится в романе образом судьбы героя и его поколения. Во-вто­рых, роман Лермонтова — не роман воспитания, в котором герой пред­стает в постоянном развитии; Печорин задан как целиком сложившая­ся личность, он не изменяется с ходом сюжета, а раскрывается перед нами. Вся художественная структура романа служит необходимости понять героя, а обеспечивается это возможностью увидеть его в раз­ных ракурсах, под разными углами зрения, и потому последовательность событий связана с третьей композиционной особенностью романа — с разными повествователями.

Трем повествователям в романе соответствуют три последова­тельные стадии раскрытия характера героя: рассказ Максим Мак- симыча, не понимающего Печорина (он для него «странный чело­век»), рассказ, в котором мы видим героя лишь во внешнем дейст­вии, без объяснения причин и пружин его поступков; психологи­ческий портрет, сделанный странствующим офицером, и его по­нимание, что герой принадлежит к социально-психологическому типу, определяющему свою эпоху («Может быть, некоторые чи­татели захотят узнать мое мнение о характере Печорина. Мой от­вет — заглавие этой книги»). И, наконец, собственное повество­вание Печорина, предельно искреннее и беспощадное «наблюде­ние ума зрелого над самим собою» («Я взвешиваю и разбираю свои собственные страсти и поступки со строгим любопытством, но без участия», — скажет Печорин), наблюдение изнутри, позволяющее ответить на многие вопросы, возникшие в предыдущих частях. Такое построение — от тайны к разгадке — вообще характерно для поэтики романтизма, но Лермонтов сделал существенный по­ворот: он заменил тайну внешнюю, сюжетную, внутренней, пси­хологической. «История души человеческой» стала основным пред­метом повествования.

Соотношение внешнего описания в первой части романа, когда внутренний мир героя для нас закрыт, и анализа-объяснения во вто­рой можно считать коренной композиционной чертой, но и внутри построения второй части, в «Журнале Печорина» есть своя логика развития. «Тамань» как будто продолжает череду загадок, которые задавал герой раньше. Если в «Бэле» мы видели сатанинский эго­изм, способность ради прихоти изуродовать чужую жизнь, в «Мак­симе Максимыче» — бессердечие и душевную черствость, и труд­но было ответить на вопрос, как и почему этот человек способен на такое, то и «Тамань» — бесстрастное описание событий и поступ­ков — лишь подтверждает прежнее впечатление, заинтриговывая и не давая ответа. Следующая повесть, «Княжна Мери», занимает центральное, кульминационное, положение — характер Печорина здесь развернут и объяснен психологически до конца. И, наконец, развязкой этого внутренней интриги оказывается «Фаталист» — исследование уже не характера героя, но его сознания, поиск исто­ков печоринского индивидуализма, перевод проблематики романа из плана социально-психологического в философский.

Печорин — абсолютный центр романа и высшее воплощение темы личности — сквозной темы Лермонтова. И не только Лермон­това. Мысль о том, что «человеческая личность выше истории, выше общества, выше человечества», Белинский в том же 1840 году, ко­гда был закончен роман, называл «мыслью и думой века». Слож­ность личности Печорина задана той двойственностью, которую замечает простодушный Максим Максимыч (для него это необъяс­нимые «странности»), она проявляется и в портрете: повествова­тель отмечает не смеющиеся при смехе глаза (тоже называя это «странностью») и дает этому два противоречащих друг другу объ­яснения: «Это признак — или злого нрава, или глубокой постоян­ной грусти». И Печорин с присущей ему интеллектуальной точно­стью обобщает: «Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его». Противоречие становится формулой существования героя: он сознает в себе «назначение высокое» и «силы необъятные» — и разменивает жизнь в «стра­стях пустых и неблагодарных»; у него ясно выраженное влечение и интерес к людям — и невозможность соединения с ними. Но гамле­товской антитезы мысли и действия у него нет. Несмотря на необык­новенную активность мысли, Печорин — герой не только интел­лектуальный, но и действующий. Мысль для него — ценность не сама по себе, но как форма и основание изменяющего человека и жизнь действия. «Идеи — создания органические, — скажет он, — их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие». В отли­чие от «Евгения Онегина», сюжет в котором строится как система испытаний героя нравственными ценностями дружбы, любви, свободы, в «Герое нашего времени» Печорин сам подвергает тоталь­ной проверке все главные духовные ценности, ставя эксперименты над собой и другими. Любовь, в русской и европейских литературах со времен сентиментализма и романтизма являющаяся измерением человеческой значимости, проверяется в разных своих ипостасях: как «естественная» любовь — в «Бэле», как «романтическая» — в «Тамани», как «светская» — в «Княжне Мери». Дружба рассматривается как «патриархальная» (Максим Максимыч), друж­ба сверстников, принадлежащих к одному социальному кругу (Грушницкий), интеллектуальная (Вернер). Во всех случаях чувство ока­зывается зависящим от «видовой», внешней принадлежности чело­века — от его включенности в определенный общественный круг. Печорин же пытается добраться до внутренних основ человеческой личности, проверить возможность отношений не с «юнкером» или «штабс-капитаном», «дикаркой» или «светской дамой», но с «родо­вым» человеком, человеком вообще. Во всех своих действиях Печо­рин нарушает границы круга, предписанного его положением рус­ского офицера, дворянина, светского человека, осуществляя всегда не «казенную надобность», а свою частную, человеческую необхо­димость. Финал «Тамани» — ироническое противопоставление «ра­достей и бедствий человеческих» и интересов «странствующего офицера, да еще с подорожной по казенной надобности» — подго­тавливает главную тему «Княжны Мери», в которой Печорин реша­ет важнейший для себя вопрос, насколько свободен или несвободен человек в своих поступках. Он провоцирует людей, ставя их в положение, когда они вынуждены действовать не автоматически, по предписанным законам традиционной морали, а свободно, исходя из закона собственных страстей и нравственных представлений. «Разоблачая» Грушницкого, лишая его романтических одежд, он помещает его в ситуацию действительно трагического выбора. При этом Печорин беспощаден не только к другим, но и к себе: в жизнен­ном «сюжете» с Грушницким он не дает себе ни малейших преиму­ществ, идет на смертельный риск:«Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я решил испытать его; в душе его могла про­снуться искра великодушия, и тогда все устроилось бы к лучшему...» И эта беспощадность к себе, и глубокое неравнодушие к резуль­татам жестокого эксперимента отчасти оправдывают Печорина: «Я с трепетом ждал ответ Грушницкого... Если б Грушницкий не согла­сился, я бросился бы ему на шею».

Сомнения Печорина во всех твердо определенных для других лю­дей ценностях («Я люблю во всем сомневаться!»), которые и обрека­ют его на одиночество в мире, на индивидуалистическое противостоя­ние, в «Фаталисте» переводят вопрос в бытийственный план: сущест­вует ли та высшая воля, которая определяет нравственные законы, необходимость добра, назначение и цель человеческой жизни? Печо­рин, предельно правдивый с собой, может лишь иронически говорить о «людях премудрых», которые верили в общую осмысляющую жизнь связь — в «светила небесные... зажженные... только для того, чтоб ос­вещать их битвы и торжества». Для него человек — один в мире и мо­жет полагаться лишь на себя, на собственный разум и волю. Этот ре­лигиозный скептицизм Печорина — завершающая и необходимая черта не только его личности, но всего современного поколения, «жал­ких потомков», неспособных ни к великим жертвам, ни к сильным наслаждениям, ни к надежде на вечную жизнь. Значительность Печо­рина и заключена в тоске по идеалу общей жизни, по трагическому восприятию непонятной для него собственной судьбы:«Зачем я жил? Для какой цели я родился?»

Мир героев романа предстает как система, в которой Печорин занимает центральное место и которая построена так, чтобы пока­зать героя под разными углами зрения. Притом каждый из персо­нажей романа имеет и вполне самостоятельное значение и напи­сан реалистически как сложный и противоречивый характер. В «Бэле» в образах горцев Лермонтов показывает те человеческие качества: непосредственность, силу страстей, способность к дейст­вию, — которые привлекают Печорина и близки ему; но гармония их жизни, недоступная для Печорина, строится на патриархальной простоте общественного устройства, а не на развитом сознании. В «Тамани» беззаконная вольница жизни «честных контрабанди­стов», поэтичная и таинственная, оказывается враждебной герою. В «Княжне Мери» Печорин действует среди социально близкого ему круга людей. Тем сильней оказывается духовная чуждость (Мери, Грушницкий). Любовь к Вере и дружба с Вернером остает­ся лишь нереализованной возможностью. Особую линию создают отношения Печорина и Максима Максимыча, несущего иную по сравнению с Печориным правду. Он противопоставлен Печорину в своей человечности, в способности к нерассуждающей любви, в уме, не критическом и рефлектирующем, а основательном и здра­вом, но отнюдь не пошлом. Полярность Печорина и Максима Мак- симыча — одно из проявлений той трагической разделенности су­деб интеллигенции и народа, которая на протяжении всего XIX века будет темой русской литературы.

Нашёл ошибку? Выдели и нажми ctrl + Enter
Теги: Лермонтов | Распечатать
06.29.2012 / 13:30 - Произведения » Русская литература

Партнёры
Работа на заказ
Заказать работу
Товары
загрузка...
Отзывы стобалльников
Екатерина Рожкова
Екатерина Рожкова
Все произведения, содержащиеся в кодификаторе, обязательны для прочтения. И даже если такие масштабные эпопеи, как «Война и мир» или «Тихий Дон», не попадутся вам в тестовой части, знание их содержания и проблематики будет очень полезно при выполнении заданий С2 и С4, ведь в них можно найти примеры почти на любую тему. Но, скажу честно, специально к экзамену я ничего не перечитывала, а только освежала в памяти с помощью анализов, приведённых на данном сайте.Читать далее...
Анастасия Донцова
Анастасия Донцова
Для заданий части С (С4 особенно) классифицировала стихи по различным темам (патриотизм, любовь и т.д), многие из них лучше знать наизусть, если не полностью, то хотя бы несколько строк, чтобы включать в свои сочинения цитаты из них. А прозу следует читать внимательно, обращая внимание даже на самых незначительных персонажей, потому что именно они могут пригодиться при сопоставлении прозы. Ну и решала тесты. Никаких специальных задачников не покупала, заданий на сайте мне хватило. В общем-то, очень многое на экзамене зависит от удачи, но на нее особо полагаться не стоит, а лучше готовиться и побольше читать, тогда любой вариант покажется лёгким. Читать далее...
Мария Малышева
Мария Малышева
я выучила все-все критерии оценивания сочинений и на экзамене старалась следовать каждому из них, чтобы потерять как можно меньше баллов. Я, признаюсь, совершенно не ожидала, что мою работу оценят настолько высоко. Моё сочинение не было каким-то необычным или суперумным, просто я писала по сути, не лила воду, соблюдала композицию, логику. Но главное - мне было интересно писать, читать, учить, я люблю литературу. Я думаю, это главная причина моего успеха. Читать далее...
Дарья Иванова
Дарья Иванова
Вы можете найти в интернете, в учебниках, в шпаргалках ответы на все распространенные вопросы по содержанию классических русских произведений. Но не факт, что Вы получите за эти ответы 100 баллов. Готовилась весь последний год в школе сама. Никаких репетиторов не нанимала, тесты начала решать за месяц до экзамена. В сущности, этот год я никак особенно и не готовилась. Но если смотреть глубже, я готовилась. Правда, несколько иными способами. Читать далее...
Войти через: